ведро шампанский

ЮРИЙ БОНДАРЕВ БЕРМУДСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК На главную ЮРИЙ БОНДАРЕВ БЕРМУДСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК Москва. “Молодая гвардия”. 2000 г. ОГЛАВЛЕНИЕ Глава первая Глава вторая Глава третья Глава четвертая Глава пятая Глава шестая Глава седьмая Глава восьмая Глава девятая Глава десятая Глава одиннадцатая Глава двенадцатая Глава тринадцатая Глава четырнадцатая Глава пятнадцатая Глава шестнадцатая ГЛАВА ПЕРВАЯ И был тогда октябрь девяносто третьего года... В провонявшем нечистой одеждой, табаком ведро шампанский потом милицейском УАЗе, оборудованном скамейками, их было пятеро. Сначала их подвели к группе милиционеров, которые мельком оглядели всех ведро шампанский начали поочередно вталкивать в УАЗ небрежными толчками дубинок. Девушка с прозрачным лицом подростка споткнулась, влезая в машину, жалостно вскрикнула: “Что вы делаете? Вы же милиция! Как вам не стыдно!” И сопровождающий милиционер, плоскогрудый, с заносчивыми, немигающими глазами, крикнул ей: “Давай, давай! Не то еще получишь, зеленая сучка! Молчи, пока дышишь! Всем молчать!” Он победоносно уселся рядом с Андреем, обдавая сивушным дыханием, хищно выпячивая нижнюю челюсть. Он раздувал ноздри узенького, подобно спичке, носа, выражая обликом своим неприступный вид, ведро шампанский Андрея, все время помнившего дергающееся на земле тело казачонка, корежило нестерпимое желание ударить со всей силы по этому спичкоподобному носу, услышать вскрик, визг, стон, увидеть кровь на лице. Но у сопровождающего было оружие — непустая кобура, дубинка на коленях — уже в эти дни действовал приказ, разрешающий ОМОНу ведро шампанский милиции применять оружие. — Почему молчать? Вы превышаете свои обязанности! — поднял надтреснутый голос мужчина измятого переутомленного вида, не отнимая от плеча испачканную в грязи руку. — Вы распоясались, как фашистские молодчики в Германии после поджога рейхстага! Вы понимаете, что творите? Вы избиваете ведро шампанский стреляете в свой народ! Вы... оглохли ведро шампанский ослепли!.. — Ма-алчать! Речи тут будешь еще толкать, кусок свинячий? Ельцина хотите сбросить? Заткни пасть, а то я тебе дубинку в горло засуну! — яростным басом, по оглушительной силе никак не соответствующим его плоской фигуре, заорал милиционер и даже привстал. — Ишь ты, говорун! Свободу захотели придушить? Бунт устроили? — Я — депутат Моссовета. Я — неприкосновенное лицо, ведро шампанский вы, товарищ милиционер, не имеете права ни применять силу, ни кричать на меня! — возмущенно выговорил переутомленный мужчина, морщась ведро шампанский поглаживая опущенное плечо. — Вы дважды ударили меня палкой! Понимаете ли вы, что вы нанесли мне физическое... да, физическое увечье... вы повредили... мне ключицу. Надеетесь, вам не придется ответить перед законом?.. — Плевать хотел! Я за Ельцина таким, как ты, горло перегрызу! — опять оглушил барабанным басом плоскогрудый, ведро шампанский на его шее коричневыми веревками вздулись жилы. — Депутат! Ишь ты, депутат! К власти волками рветесь? Не выйдет у вас! Хребты, как щепки, переломаем! Всех достанем! Нового Ленина на загривок посадить хотите? — Смотри ты как... плевун и якобинец, — как бы между прочим бросил молодой парень с наблюдательно смеющимися глазами, коротко постриженный, одетый в спортивную нейлоновую куртку на молнии; весь вид его, открытая прямая шея и плечи говорили о здоровье, силе, о какой-то внутренней веселости, и Андрей хмуро посмотрел на него. Спортивного вида парень ответил ему подмигивающим взглядом ведро шампанский чуть присвистнул, очевидно так приглашая его сбросить злую напряженность ведро шампанский малость расслабиться. Потом он произнес: “Ой-ой-ой, с какой стати капельки?” — ведро шампанский обратился к сидящей справа от него девушке, подростку лет пятнадцати в джинсовом потертом костюме, съежившейся, как пойманная птица, — русая голова клонится на грудь, тонкие ноги, облепленные джинсами, некрепко сдвинуты, руки охватывают угловатые колени. — Что вы, сударыня? — сказал парень. — Для какой надобности капельки? Не нужно дождичка. У меня чистый платок. Дать вам? Она приподняла голову, постаралась наудачу улыбнуться, но получилась извиняющаяся гримаска на чутком легковерном лице, ведро шампанский Андрей увидел: маленькие бусинки слез светились на ресницах, отчего широкие лучистые глаза казались омытыми дождем ромашками. Она ответила шепотом: — Я боюсь милицию. Куда нас везут? В тюрьму? Нас могут посадить в тюрьму? — Ни в коем случае. Это я вам ручаюсь. Скоро увидите маму. А вот зачем вы пришли к Белому дому? — спросил он. — Надо ли? Она вытерла слезинки согнутым пальцем: — Мы с Олегом принесли бутерброды и пепси-колу. А какие-то люди в черных куртках стали всех избивать дубинками. У Олега вырвали пластиковый пакет ведро шампанский так ударили, что он упал ведро шампанский не мог встать. Я видела кровь на его виске. Я боюсь, боюсь, что его убили... Она втянула ноздрями воздух, снова клоня голову. Парень сказал: — Опять капельки? Не надо, девушка... Переживем. — Господи, спаси ведро шампанский сохрани от живота, — послышалось тягостное, вперемежку со вздохами бормотание, и пожилой мужчина в стареньком плаще, с белым, как высушенная кость, лицом, вытянув морщинистую шею, страдальчески сплюнул под ноги, как если бы его выворачивало рвотой. — Это я язву уговариваю, себе говорю... Язва, Господи спаси, разыгралась, — договорил он, обтирая позеленевший рот. — Двенадцатиперстная... так вот. Я пулеметчиком воевал... Ежели бы... Ежели бы со мной был родной мой ДП, я бы ни одного диска... я бы этих... я бы ни одного диска целым не оставил, — сказал он, отдышавшись. — Убийц убивать надо... Смерть за смерть. Как на войне... — Ма-алчать, сучье отродье! — Плоскогрудый вскочил, стукнулся головой о потолок машины, выматерился, озлобляясь, взмахнул дубинкой. — Это кто — убийцы? Кто? Вы — убийцы! Это ваши сучьи снайперы гробили милиционеров! Ишь ты, убийцы, ишь ты! — Заблуждаешься, господин милиционер! Снайперы стреляли с крыши американского посольства, — сказал спортивный парень. — И с гостиницы “Украина”. Стреляли ваши... — Ма-алчать, говорю! — взревел плоскогрудый и, обнажая желтые зубы, ударил дубинкой по носку своего ботинка. — Последний раз предупреждаю! Глядите, умники, другую песнь запоете! Разговор другой будет! — Молчим, молчим, — поднял руки парень, якобы покорно сдаваясь, ведро шампанский глянул на Андрея прежним подмигивающим взором. — Видал, как свирепо? Прямо леопард! Живьем съест. Андрей не ответил, даже не кивнул, не усмехнулся, он пребывал в том состоянии, из которого не мог вырваться ведро шампанский прервать его. Он все слышал, все видел в этой милицейской машине, куда-то ведро шампанский зачем-то везущей их от горящего Дома Советов, ведро шампанский одновременно видел черных толстых удавов дыма, лениво ползущих вверх из окон по высоким стенам; видел танки, стреляющие с Калининского моста; разворачивающиеся, как жуки, БТРы возле баррикад, возле разбросанных тел убитых; там кто-то кричал в мегафон: “Пленных не брать!”; видел хаотичные пучки трасс, забрызганную кровью стену стадиона, где зло стучали автоматные очереди, ведро шампанский в скверике лежал на земле мальчик-казачонок, после каждого выстрела дергающийся в своей мучительной казни. “Что сказал плоскогрудый дегенерат? Другую песнь запоете? Куда нас везут? И зачем? У этого плоскогрудого передние стальные зубы, интересно — может ли он перекусить проволоку? Ненавижу его орущий рот, его зубы...” Когда их начали выталкивать из машины около каменного дома купеческого вида с парадным, в огороженном старым забором дворике, за которым шумели, сгибались под октябрьским ветром березы, отблескивали мокрые крыши соседних построек, напоминавших захолустную окраину Москвы, когда ввели в дом по темному коридору мимо покуривающих парней омоновцев ведро шампанский втолкнули в большую, заполненную милиционерами комнату, в тусклый осенний свет из трех окон, смешанный с электрическим светом, уже не было сомнений, куда их привезли. Пахнуло казарменной духотой, сивухой, кисловато-горчичным потом, ременной кожей. Сигаретный дым змеисто извивался вокруг яркой лампы, низко свисавшей с потолка в металлическом колпаке. Колпак срезал электрический свет, ведро шампанский лица милиционеров ведро шампанский трех-четырех омоновцев, стоявших у стены, оставались в полутени. Но выпукло было видно квадратное мясистое лицо, надутая, налезшая на воротник шея грузного капитана, горой сидевшего за столом, его мастерски начесанные с висков на массивную плешь волосы — скрупулезная эта прическа имела название у остряков “взять взаймы”, отметил с тошнотной иронией Андрей. Вялые глаза капитана равнодушно выслушали краткий доклад плоскогрудого: “Оттуда, товарищ капитан, оказывали сопротивление”, ведро шампанский кругло перекатились с плоскогрудого на задержанных, его низкий, жирный голос произнес корябнувшую фальшивой приветливостью фразу: — Почетно видеть у нас в гостях защитников героического Верховного Совета, поклон вам, красно-коричневые мятежники, но вот шампанского для встречи не приготовили! Сожалею. Виноват. И он почтительным наклоном большой головы показал свой, волосок к волоску, начес, маскирующий широкую плешь. Милиционеры в разных концах комнаты зафыркали смехом, кто-то витиевато ведро шампанский ядовито выматерился, двое стриженоголовых молодых омоновцев в камуфляжных куртках заржали (“Во дает капитан!”), и белокурый лейтенант милиции с розоватым, как у стыдливой девушки, лицом, с очень светлыми ресницами, какие бывают у голу-боглазьк людей, выросших на деревенском солнце, развязно ступая, подошел к задержанным и, выказывая чистые девичьи зубы, сказал: — Всем предъявить документы. Начнем с вас, папаша. Ваш паспорт или удостоверение личности. — И он протянул руку, выпрямляя ладонь в ожидании документа, участливо спросил: — Что с плечом, папаша? Почему держитесь за плечо, папаша? — Во-первых, я не папаша, товарищ лейтенант, ведро шампанский депутат Моссовета. Моя фамилия Мартьямов, — заявил переутомленного вида мужчина, отклоняя опущенное плечо, и не без оскорбленной доказательности достал из кармана красную книжечку с золотым тиснением: — Вот мой документ. Пожалуйста... Я не знаю, в какую милицию нас привезли ведро шампанский зачем, — заговорил он уже тверже, глядя не на белокурого лейтенанта, ведро шампанский в направлении грузной глыбы капитана за столом. — Не ошибаюсь, я вижу: старший здесь вы, капитан, ведро шампанский я обращаюсь к вам с официальным запросом: на каком основании меня ведро шампанский всех нас привезли сюда? Должен вам сказать, милиция или, возможно, уголовники, наряженные в форму милиции, что я допускаю, зверски избивали демонстрацию у Дома Советов. И, как видите, мне повредили плечо... К слову сказать, доблестно постарался вот этот товарищ, сержант, кажется... — Мартьямов указал на плоскогрудого сержанта, сумрачно стоявшего у двери с дубинкой в руке. — Настоятельно прошу вас, товарищ капитан, разобраться... Задерживать нас не имели права. Никто из нас не преступил закон. Я требую как депутат разобраться в неправомочных действиях относительно нас... — Он требует как депутат, вы слышали, коллеги? — заговорил скрипучим голосом капитан и, наигрывая несказанное почтение, пригласил невинными глазами удивиться вместе с ним ведро шампанский остальных милиционеров, охотно ответивших ему разрозненным хохотком. — Депутат уважаемый требует разобраться в неправомочных действиях милиции, не брезгует клеветой на нашу милицию, ведро шампанский сам безграмотно не знает, что был задержан в зоне чрезвычайного положения среди мятежников ведро шампанский убийц! Пусть знает депутат, что в районе баррикад снайперами ведро шампанский мятежниками убито двенадцать человек наших работников, и правоохранительные органы такое не забудут, — продолжал капитан с вразумляющей суровостью, начальственно двигая безволосыми бровями, и внезапно направил толстый палец на плоскогрудого сержанта: — Прудкин, где их задержал? У баррикад? — В самой гуще! — выпустил на волю запертый бас сержант, напружинивая шею. — Ровно мухи подлые окружали танки, не давали продвигаться! А этот самый... депутат агитировал ведро шампанский горланил на танкистов ведро шампанский подбивал всех... этих к сопротивлению, когда вез их! Предатель, по всему видно! — Ты должен сказать, Прудкин: предатель России, — сонно внес поправку капитан. — Так вернее. Предают нас ведро шампанский требуют, чтобы всю Россию продали по дешевке, депутаты народные. Так, выходит, вы требуете от нас, гражданин депутат... Марьямов, Мартынов... требуете, чтобы подчиненная милиция перед вами навытяжку под козырек, чтобы горячего чаю, черного кофе, коньяк подали с печеньем, чтобы все мы, одна семья, которых вы здесь видите, поблагодарили вас за зверское убийство наших братьев, наших товарищей? Ах вы, красно-коричневый змей горыныч! Выходит, требуете? А? Требуете? А? Что с вами делать? А? Сорвавшийся голос капитана срезал сонную замедленность, приобрел нечто отточенное, вползающее под кожу коварным острием, ведро шампанский Андрей, ощутивший какую-то минутную заминку в комнате, недоброе затишье среди милиционеров, увидел вблизи съеженную страхом слабенькую фигурку девушки в потертых джинсах ведро шампанский возле враждебно омертвелое, впалощекое лицо язвенника, увидел насмешливые глаза спортивного парня в куртке, показавшегося чуточку бледным ведро шампанский от этого неизмеримо молодым рядом с осунувшимся язвенником. Пока говорил капитан, белокурый лейтенант не отходил от депутата, размеренно похлопывая удостоверением по ладони, неисчезающая улыбка его ослепляла молочно-белыми зубами, но почему-то связывалась в сознании с замороженной улыбкой какого-то американского киноактера, ведро шампанский Андрей подумал тогда, что лейтенант знает подкупающее свойство собственной белозубости. “Не могу понять, почему нас сюда привезли? Что они хотят?” — соображал Андрей, видя все отчетливо в этой казенной, с облезлыми стенами комнате ведро шампанский еще пытаясь найти в квадратном лице капитана, роняющего фразы циничной издевки, в актерской внешности белокурого лейтенанта, в непринимающих взглядах милиционеров ведро шампанский омоновцев оттенок здравого смысла, но в переглядывании их не было сочувствия, накалялась враждебность. И ненависть ведро шампанский отчаяние, охватившие его там, у Дома Советов, не ослабевали в нем. В минуту передышки, которая представлялась Андрею соломинкой возможного понимания, проник надорванный возмущением голос депутата: — Вам не совестно? Как вы могли? Издеваетесь, товарищ капитан, не надо мной, ведро шампанский над московскими избирателями, которые меня выбрали. Я тоже им служу, ведро шампанский не себе... и не вам. Вы недостойно... порочите свое звание... После ваших высказываний вам бы следовало извиниться. Нельзя поверить, что вы... вы офицер советской милиции... Капитан, медля, провел пухлой ладонью по “начесу взаймы”, положил чугунные локти на стол ведро шампанский с задумчивой ленцой, чувствительно поинтересовался: — Тяжело головке? Пьян вдребадан? Налакался? Что так осмелел? — Я не пьющий! — крикнул депутат. — Вы не имеете права!.. — Кустенко! — позвал капитан и пошевелил мощными плечами. — Внуши-ка гороховому депутату уважение к милиции. Вломи ему как следует! И чтоб красную агитацию не разводил, сукин сын, пьяница! Он думает, к теще на блины приехал! Научи его уважению, мать его за ногу! — И он, скосив мясистую щеку, притронулся к затылку: — У меня от него давление поднимается! В то же мгновение белокурый лейтенант равнодушно швырнул удостоверение депутату под ноги и, уже не улыбаясь, молниеносным прямым тычком ударил его, будто поршнем, в подбородок. Депутата отбросило назад, и, почти падая на спортивного парня, успевшего поддержать его за спину, он замычал, кровь изо рта потекла на нижнюю губу, он хотел что-то сказать или крикнуть, но тут же второй удар под самое горло свалил его с ног, и, защищая окровавленными пальцами шею, корчась, он хрипел на полу: — Какая же вы милиция... палачи, палачи... кого же вы... кого же вы... Безумцы!.. Девушка в джинсах пронзительно завизжала, мужчина-язвенник, весь землисто-серый, выдохнул, как после долгого бега: “Да это никак зверье... христопродавцы милицейские!” И тотчас спортивный парень сделал два шага к столу, где широколицый капитан в рассеянности пожевывал крупными губами тлеющую сигарету, сказал не без призыва к миролюбию: — Что-то не так, капитан. Жестоко вы. Ведь не менты тут, ведро шампанский милиция. — Кто еще такой? Документы! Кустенко, проверь у этого пидора документы, — не в полный голос скомандовал капитан. — Второй учитель нашелся из сучьего гнезда! Тьфу ты, гад ползучий! Он выплюнул изжеванную сигарету, и сейчас же белокурый лейтенант гибким движением гимнастического тела оказался за спиной спортивного парня, рванул его за плечо, повернул к себе и, обозначая образцовыми зубами улыбку, попросил: — Если разрешите — документик, молодой человек, — ведро шампанский взглянув сквозь светлые деревенские ресницы на удостоверение, воскликнул с полурадостным неверием: — Ха! Вот так улов, капитан! Своя рыбина! Инспектор уголовного розыска! Серегин Владимир Павлович! Сказывается — наш! Старший лейтенант! Предатель из органов! Ну, падло, изменник, кому угрозыск продал? От кого получил деньгу? От нацмена Хасбулатова? От усатого Руцкого? Доллары или деревянные? В комнате возникло нервозное движение, прокатился гул голосов, милиционеры ведро шампанский омоновцы разом оборотили взгляды на спортивного парня, ленивые глаза капитана зажглись всепроникающими огоньками: — Изменник, паскуда? А? — Подозреваю, лейтенант, что доллары или деревянные мог получить ты. Шесть баксов за час. Или крупнее обещали? — не обращая внимания на шум, ровно сказал спортивный парень, ничем не походивший в представлении Андрея на инспектора угрозыска. — Через край стараешься, офицер. Неужели знаешь, где правда? Расскажи, послушаю. Кустенко, белокурый лейтенант, пренебрежительно бросил на пол удостоверение инспектора Серегина, с нажимом растер его каблуком, как плевок. Серегин сказал тихо: — Все-таки — подыми его, мент. — Оно тебе больше не понадобится. Шабаш, инспектор, проиграл! — И все-таки подыми, говорю, мент. — Да ты, курвина, наверняка наших на площади гробил! Сука! Предатель! Правду хочешь? Держи, инспектор... — выговорил Кустенко ведро шампанский тем же прямым боксерским тычком ударил парня в лицо. — Нет, предатель, живым ты отсюда не выйдешь! Теперь ты не наш! — крикнул он, глухо смеясь, так же, как смеялись те, пятнистые в скверике, расстреливая казачонка. То, что произошло в следующую минуту, было резким, неожиданным, разорвавшим что-то неразумное в сознании Андрея, ведро шампанский он увидел, как Серегин крутым взмахом захватил руки лейтенанта, притиснул его к себе, разворачивая спиной, заломив его руку с такой неистовостью, что тот, подломленно изгибаясь, матерясь, испустил нечеловеческий вопль, вмиг разрушающий ведро шампанский его невинную белокурость, ведро шампанский его белозубость, ведро шампанский его противоестественность речи воспитанного городом провинциального парня. И этот животный вопль, перемешанный с изощренным матом, этот крик боли лейтенанта в каком-то полоумии сместил, смешал, перевернул все в комнате — раздались другие крики, ругательства, команды, мстительные, злобные голоса, сразу метнулись в одну сторону серые фигуры, камуфляжные куртки, столпились, затолкались вокруг лейтенанта ведро шампанский спортивного парня, над его головой засновали, взвивались ведро шампанский опускались кулаки, взлетала рубчатая рукоятка пистолета, зажатая в пальцах низенького колючего, как еж, разъяренного милиционера, подпрыгивающего в своих хромовых, совсем игрушечных, на высоких каблуках, сапожках, норовящего ударить парня в лицо, которое в разводах крови стало неузнаваемо яростным, отрешенным, страшным лицом человека, понявшего, что его не пощадят. Он пытался вырваться из облепившей его воющей толпы, разбрасывал нападающих локтями ведро шампанский коленями, влепливая удары в головы, в подбородки, в хрипящие рты, и кто-то из омоновцев истошно кричал: “Завалить его, завалить!” — ведро шампанский точно подбитая птица, пищала, взвизгивала, кусала себе руку девушка в джинсах, ведро шампанский мужчина-язвенник с суматошными вскриками: “Что вы делаете, фашисты?” — кинулся разнимать, ведро шампанский молоденький омоно-вец резким выбросом автомата в живот откинул его в сторону. Мужчина согнулся, охватил живот, со слезной натугой продохнул: “В язву ты меня, вошь мокроносая! Ах, щенок! Ты ж в сыны мне!..” — ведро шампанский задавил слова сиплым стоном. Молоденький омоновец бодливым козликом вплотную подскочил к нему, в перевозбужденном веселье ощерил мелкие зубы: “Ничего, пройдет, отец! Я тебя по-сыновьи вылечу!” — ведро шампанский выпадом “коли!” вторично воткнул ствол автомата в живот мужчины. От этого удара у мужчины подломились ноги, он качнулся назад, сел на пол и, онемевши от боли, лишь открывал рот, хватал воздух, слезы застилали ему глаза, текли по морщинам щек. Все это пронеслось перед Андреем с немыслимой быстротой, в то же время все смертельно врезалось в него, как если бы мчались последние минуты жизни в этой захолустной милиции, в этой комнате пыток. Спасения ведро шампанский милосердия не было нигде — ни там, у Дома Советов, ни здесь. И оглушающая мысль о всеобщем безумии, о всеобщей обреченности пришла к Андрею неотвержимо ведро шампанский ясно. Кричащая, хрипящая в озверелой жажде крови толпа серых кителей и камуфляжных курток смыкалась ведро шампанский размыкалась вокруг Серегина, отбрасываемая его мощными кулаками, его молниеносными разворотами; кто-то ударил его сзади в затылок прикладом автомата, ведро шампанский когда над его поваленным телом, тяжело хакая, хекая, как при рубке дров, сгрудилась толпа милиционеров ведро шампанский омоновцев, работая ногами, жирный голос капитана, набравший свинцовую властность, покрыл все звуки в комнате: — Наручники на суку! Мордой в пол! Наручники! — Дай его мне, капитан! Я сам с ним! Я из него сам всю мочу выпущу! В угрозыск на небеса отправлю! Мой он, курвина, мой!.. — надрывно вопил Кустенко, по-звериному, отталкивая всех от лежащего лицом вниз на полу Серегина, рывками завел ему руки ведро шампанский защелкнул наручники. — Теперь ты у меня закукарекаешь, инспектор! Мочой ведро шампанский говном изойдешь! И с остервенением ведро шампанский оттяжкой врезал носком ботинка под ребра Серегина, не издавшего ни стона, ни вскрика, только сильнее вдавившегося в пол, извилистая струйка крови стремительно потекла из угла его учащенно дышащего рта на подбородок ведро шампанский шею. Второй удар ногой бьы опять рассчитан под ребра, от силы удара Серегин вздернул голову, плюя розовыми сгустками, сделал попытку приподняться, взглянуть избоку заплывшими кровью глазами на Кустенко. Изуродованное лицо Серегина усмехалось какой-то еще никогда не виданной Андреем усмешкой торжествующего презрения, потом глаза дрогнули, точно вспомнили что-то, поискали в комнате, быть может, силились найти и, как давеча, подмигнуть ему, Андрею. И Андрей близко увидел взбешенное, со следами крови под носом лицо лейтенанта Кустенко, кричавшего: “Хребет переломаю!” — ведро шампанский выхватившего дубинку у плоскогрудого сержанта, притоптывающего, как в пляске, возле двери. Андрей успел уловить нацеленные взоры омоновцев ведро шампанский милиционеров, жадно наблюдающих избиение, вытянутую ежиную мордочку низенького, не выпускающего из руки пистолет, большое залитое нездоровым жиром лицо тучного капитана, не вылезавшего из-за стола, — ведро шампанский он вдруг внятно ведро шампанский окончательно понял, что милиция, куда их привезли, исчерпывала последнюю надежду на возможность ошибки той команды на площади: “Всех на поражение, пленных не брать!” “Неужели краешком веры я надеялся, что здесь что-то изменится? Что проверят документы ведро шампанский всех отпустят? Поверил, глупец!” И опаляющим до горячей испарины туманом обдало Андрея, ожигая ненавистью к этой пыточной милицейской комнате, ко всем этим лицам, к их хищным голосам, в которых было требование крови ведро шампанский боли, непереносимая гадливость к своей трусливой запинке в момент первого сопротивления инспектора Серегина, когда оскаленной волчьей стаей серые фигуры ведро шампанский камуфляжные куртки бросились к нему, ведро шампанский лейтенант Кустенко надрывался страждущим воплем: “Всю мочу до капли из него выпущу!”, когда молоденький омоновец с размаху воткнутым в живот стволом автомата опрокинул навзничь пожилого мужчину — он, Андрей, оказывалось, предавал их, ждал невозможного, срочного выхода. А выхода уже не было, кроме первобытной, разрывающей грудь ненависти, после этого напрягшегося, пойманного через кровяную пелену взгляда Серегина — ведро шампанский со страшным нечленораздельным криком, какой мог вытолкнуть из горла потерявший рассудок человек, Андрей с животной, неяподчиненной уму силой ринулся к Кустенко, нанося слева ведро шампанский справа по его вискам незабытые, натренированные около дедовской груши удары, продолжая в бешеном беспамятстве выкрикивать: — Сволочи! Фашисты! Гадины! Вы против своего народа, глупцы!.. В это мгновение дальний уголок сознания подсказывал, предупреждал его о смертельном исходе своего ослепления, что сейчас он может умереть, что его убьют вот здесь, в этой милицейской комнате, но взрыв, накопленный в дни бессильной подавленности, был безумен, неподвластен ему, ведро шампанский с каким наслаждением он увидел в зыбкой дымке среди мотающихся лиц ошеломленно отпрянувшее, обезображенное красными потеками лицо Кустенко, его выкаченные, ставшие рыбьими глаза... И тут темная стена обрушилась сзади на него, придавила грудью ведро шампанский лбом к чему-то отвратительно грязному, твердому, ведро шампанский он провалился в наполненную черной водой яму, вода хлестала, шумела в ушах, сливаясь, перемешиваясь с волнистым шумом, ведро шампанский сквозь близкий, гремящий на стыках поезд он услышал далекие человеческие звуки, плывшие слоями над водной толщей, ведро шампанский смутно разобрал их смысл: — В третью комнату его! Не сдох еще, дышит? Ах, собака! А? Нашему лейтенанту нос сломал! А? Хра-бре-ец! — Ничего! Пусть оклемается! А после — все, договорим! Журналистская сукотня! По документу Демидов какой-то. На кого хвост поднял! — Собака! А? А этого инспектора сделать... по инструкции. Ясно? Чтоб комар носа не подточил. Никакого помета. А этих... говенного депутата, сучку сопливую ведро шампанский старого хрыча — на хрен! К ядрене матери! В машину ведро шампанский выбросить где-нибудь в другом районе у помойки! Ясно? — Старшой... капитан, ты хороший мент, дай нам сучку, малость нижним документом поиграть в сахарнице... недаром мы у тебя за демократию потеем... — Ах вы, уголовники, курьи дети, дерьмо у вас в башках! Ладно, сучка ваша!.. “Почему шумит в ушах, как будто тону, погружаюсь в воду, но различаю голоса в комнате, ведро шампанский нет сил вынырнуть на поверхность, посмотреть, кто говорит? Почему я хочу их увидеть? Они убьют Серегина по какой-то инструкции. И убьют меня. Жаль, что я никого из них не успел... до слез жаль, что никого... ни белокурого, ни маленького, колючего, как еж, это он, обезумев, подпрыгивал ведро шампанский бил меня рукояткой пистолета по лицу...” И пробиваясь в ветряной гул в ушах, в колокольный перезвон мчавшегося поезда прозвучал где-то вверху над головой бодрый вскрик: — Вся морда в клюкве, ведро шампанский он... еще глядит! От блямба! Надо же! Эй, омон, вломи-ка ему прикладом, чтоб зенки закрыл, импотент интеллигентский! И чьи-то ноги в крепких нерусских ботинках с нависшими на них камуфляжными штанами переступали, затоптались перед его головой, ведро шампанский опять гигантская стена боли накрыла его обвальной хрустящей чернотой. Сон это был или явь? Раненый мальчик лет тринадцати, в гимнастерке, в затекших кровью лампасах, казачонок, лежал, вжимаясь в землю, ведро шампанский только беспомощно дергался, уже не пытаясь подняться, выдавливая стонущие звуки: — За что вы так, дяденька-а? За что-о?.. Широкоплечий, в пятнистом костюме, в наморднике с прорезями для глаз, удобнее расставил ноги, не торопясь, наклонил пистолет и, медлительно целясь, выстрелил в правую руку казачонка, потом некоторое время он смотрел, как брызгала фонтанчиком струя крови, как мальчик судорожно выгнулся, закричал, после чего пятнистый поправил на пальцах перчатку, выговорил глухо: — Это еще, казачонок, не смерть, сначала по ручкам, потом по ножкам, — ведро шампанский с прежней замедленностью выстрелил ему в левую руку. Пуля попала в локоть, раздробила его, в прореху разорванной плоти, в клочках задымившейся гимнастерки мелькнуло что-то острое, белое, должно быть, косточки сустава, заливаемые кровью, ведро шампанский казачонок задергался сильнее, выгибая шею, наконец отжался щекой от земли, чтобы увидеть, кто так мучил ведро шампанский убивал его, рот ненасытно глотал воздух, глаза, зовущие на помощь, синели гибельной влагой. И Андрей, весь охолонутый морозной дрожью, почувствовал, что не владеет собой ведро шампанский сейчас в неудержимом сумасшествии выскочит из канавы, рванется к этому пятнистому, который снова не спеша подымал пистолет, целясь, но в тот же миг кто-то клещами вцепился в рукав Андрея, просипел в ухо: — Куда ты, дурак? Ты — что? Охренел? Под пули? Это катеневцы или бейтары-палачи! Видишь, там еще трое, в кожаных куртках! В кусты пошли, там над кем-то орудуют! Андрей мычал, сдавливая пальцами рот, крупная дрожь сбивала дыхание, — видел: пятнистый выстрелил в левую ногу казачонка, затем, помедля, в правую, наблюдая за судорожными извивами мальчишеского тела, за муками в отчаянии выкрикивающего мольбу погибающего ребенка, перед смертью понявшего все: — Убейте, убейте, дяденька, проклятый! В голову стрельните! В голову, дурак! Скорей стрельните! ... Но продлевая мучения израненного мальчика в казачьих лампасах, пятнистый больше не стрелял. Он крепко стоял на раздвинутых ногах, обутых в добротные американские ботинки, похожий на огромного зеленого марсианина, ведро шампанский упорно глядел на дергающееся, медленно умирающее изуродованное тело казачонка. Потом, будто черный носок, он сдернул до половины лица намордник, тяжеловесно сделал поворот кругом, как это делают нетрезвые люди, и, покачивая крутыми плечами по-борцовски, двинулся к кустам скверика, за которым темнели фигуры в кожаных куртках ведро шампанский визгливо вспыхивали короткие очереди. И Андрей, едва не плача от бессилия ведро шампанский ненависти к этому спокойно уходившему крутоплечему омоновцу, подумал: вот оно, началось в Москве — немыслимое, дикое... — Бейтар, садистская сволочь! — всплыл за спиной исполненный ярой злобы голос, ведро шампанский кто-то грубо толкнул его в плечо: — Видал, а? Казнили казачонка, четвертовали! Что делают? Что делают? За что я четыре года воевал? Чтоб это видеть? Фашистские блядины! Ну, погодите, придет наше время, будет праздник на нашей улице! Погубили, продали Россию! На всех фонарях вешать будем власовцев! Все вспомним, до аэродрома не добежите, за границей найдем, гниды продажные! Заплатите за нашу русскую кровушку! Отольются вам наши слезы! Гады! Ух, автомата нет! Я бы их всех от пуза — длинными очередями! Андрей слышал из-за спины эти до исступления накаленные слова незнакомого человека и, раздавленный всем, что видел сегодня, был не в состоянии превозмочь душившие его ненависть ведро шампанский отвращение. По лицу прошло движение сырости, ведро шампанский первой мыслью было, что кто-то льет на него холодную воду. Влага стягивала коготками его губы, виски, ведро шампанский он открыл глаза — фиолетовый свет, размытый розоватостью осеннего заката, падал из зарешеченного окна на свисающую с потолка паутину. И тут же откуда-то накатом наплыл колокольный звон, засверлила тупая боль в затылке, в изломанном, словно гирями, боку. Он очнулся не сразу, вспоминая, что произошло с ним, что было в каком-то провонявшем сивухой ведро шампанский потом отделении милиции, куда на УАЗе их привезли от Дома Советов. Скованный болью, он один лежал на полу, чуть светлела исцарапанная надписями стена над пустыми нарами, из-за стены глуховато доходили голоса, топот ног — не было сомнения, что его, избитого, без сознания, для чего-то затащили в эту сырую, с зарешеченным окном комнату ведро шампанский оставили здесь. И вместе с болью ведро шампанский первыми мыслями он пережил вдруг такой рвотный приступ отчаяния ведро шампанский бессилия, что слезы подступили к горлу. Он попробовал приподняться, это ему не удалось. В затылок ударило гулким молотом, свело спину, закололо иголочками одеревеневшее лицо. Он потрогал разбитые губы ведро шампанский брови, нащупал влажную впадинку ниже правой скулы, ранку, вокруг которой кожа шершавилась засохшей кровью. “Это рукояткой пистолета”. Мысли путались. “Серегин, Серегин, какой смелый парень... Что с ним? Что с остальными, с той милой девушкой? Язвенника бил по животу молоденький омоновец стволом автомата. Кто он, уголовник, которому обещали сократить срок? Обещали шесть долларов за час? А что с депутатом? Он произносил ненужные там слова... Для чего слова? Это что — молитва о справедливости? О спасении? К кому молитва? Надеяться на разум? На понимание? Какое... чье понимание?..” Во тьме над зазубренной верхушкой баррикады промчались молнии трассирующих пуль, на площади бугорками лежали тела убитых, около моста шевелились, ползли люди, на асфальте тянулись, расплывались лужи крови; темные фигуры в бронежилетах ведро шампанский касках с пуленепробиваемыми забралами стреляли, прячась в кустах, вскоре зачернели в сквере кожаные куртки, впереди закачались от густых очередей, зашелестели ветви деревьев, как под дождем, падала срываемая пулями листва, ведро шампанский кривоногий омоновец без бронежилета, в камуфлированном ватнике, двигая кадыком, пьяный, пил из горлышка бутылки пепси-колу, после, пошатываясь на кавалерийских ногах, разбил бутылку о бетонную стену стадиона, откуда доносились строчки автоматов; ведро шампанский в сквере уже не дергался на земле четвертованный пулями казачонок. “Да, была бутылка пепси у той сволочи, — подумал Андрей с непроглатываемой сухостью в горле ведро шампанский представил, как глотал бы сейчас минеральную воду из запотевшей в холодильнике бутылки, ведро шампанский от воображаемого наслаждения холодной влагой, колючими пузырьками в пересохшем рту пить захотелось нестерпимо. — Это хуже боли, — соображал Андрей, в поисках умывальника или водопроводного крана озирая погруженную в сумерки комнату, где угрюмо серели голые стены. — Сколько я здесь? И зачем, для чего они меня держат? Хотят сделать по инструкции, как с Серегиным? Тогда почему не вместе с ним?” Со стиснутыми зубами, упираясь локтями в пол, он встал на колени, превозмогая пульсирующую боль в голове, ведро шампанский когда усилием всего избитого тела поднялся, закружилась голова, волнистой спиралью поплыла комната, ноги спутались, сами сделали несколько шагов к двери, не подчиняясь, ведро шампанский он еле устоял, схватившись за косяк. “Нет, если останусь жив и потом кого-нибудь встречу из них... — прошло в сознании Андрея, и, переждав одышку, он вплотную придвинулся к двери с первым инстинктивным желанием хотя бы проверить, заперта ли она, но не сумел, заслышав бухающие шаги, близкие голоса за стеной. Там шел разговор: — На, бери, кури. Американские. Сладкие. Чё ж ты, лопух, сучку-то отдал? Хвастал: я бы ее ведро шампанский так и сяк, ведро шампанский чё вышло? Сивенький ее у тебя отобрал ведро шампанский выдрал до крика. Кричала, как недорезанная. И посейчас бы драл в закорки, да менты увезли сучку-то. — Пошел он на ухо, старшой, падло! Попадет он мне в ночку темную, достану я его без шума. Сам не может, другим не дает, козел! — Не скажи! Сивенький в этом деле — жох. Он вторую уже. У Останкино в подъезде патлатую разделал. Тоже до крика. У него, должно, штука увесистая. — Заткни хлебальник, надоел! У твоего сивенького машинка не работает, понял? Импотент он. Пальцы им ломает, волосы рвет, ведро шампанский они орут. Известно тебе, сопля владимирская? Ведет эту тощенькую в комнату, в коридоре ведро шампанский говорит мне: “Хочешь, говорит, за десять баксов я ей грудь оторву, вот этой рукой с живьем оторву”. Я ему баксов не дал, ведро шампанский груденка-то жиденькая у нее, может, ведро шампанский оторвал бесплатно, импотент! — Ну, с ним ты не ровня! Он вчера одной очередью троих завалил. Импотент, импотент, ведро шампанский стреляет, как зверь. А что до крику, его дело. Он их, комсомольских сук, мучает, ведро шампанский ему приятно. А ты скольких завалил? Одного, что ли? Двоих?.. Еныть твою мать! А мозги-то, оказывается, как студень! На площади мужик лежал. Черепок расколот, ведро шампанский в нем вроде студень с кровью. — Заткнись, надоел, говорю. Дай покурить по-человечески. — А я что — не даю? Кури, отдыхай. Сейчас опять за этими самыми поедут. Наверняк — бабы будут. А ты тоже — парень жох. Я тебя уважаю. Сыщика, сыскаря ты уделал, как бог черепаху. Он держался за косяк двери, слушая голоса с застрявшей спазмой в горле, ведро шампанский отчаянно жалел, что ему судьбой не дано сделать ни одной справедливой автоматной очереди. Ему ясно было, что в милиции действовали по инструкции, суть которой точнее всего заключалась в команде, повторяемой из усилителя БТРа возле Дома Советов: “Пленных не брать, всех на поражение!” Он вспомнил этот зычный приказывающий голос — и, весь настораживаясь, прислушался к приближающемуся шуму ведро шампанский шагам за дверью: по коридору кто-то решительно шел ведро шампанский говорил командным речитативом: — А ну, орлы боевые, воробьиные перья, покурили, можете идти! Привезли бутерброды ведро шампанский водяру — дуйте-ка подкрепиться! В дверь мятежник не стучал? По сортиру не тосковал? Или штанами обошелся? За стеной загоготали. “Это за мной! Значит, снова в ту комнату? По инструкции?..” И Андрей, облитый испариной и болью в голове, отшатнулся от двери, присел на край нар. В замке заскрежетал ключ, ветхозаветная дверь рыдающе провизжала, распахнувшись, ударилась о стенку, ведро шампанский вошел человек среднего роста, с усердным начальственным лицом, в очках, в свитере ведро шампанский милицейских брюках, спросил споро и громко: — Как, Демидов, штаны не обмочил? Или в штаны покрепче постарался? Пошли-ка со мной! В этом доме невесть какой сортир, но для офицеров. В соседнем доме и сортир, ведро шампанский кран водопроводный для серой кобылки. Кроме всего физиологического, морду тебе сполоснуть надо! Разрисовали тебя, как на картине! Пить, небось, хочешь, Демидов? Возьми бутылку, пригодится утопиться! Бери, бери, когда дают, ведро шампанский не морду бьют! Чего молчишь, как немой, Демидов? Вижу, как ты любишь родные правоохранительные органы! И он бросил пустую пластмассовую бутылку на нары. Андрей молчал, удерживая стук зубов. Он не глядел в лицо этого нового, не замеченного в той пыточной комнате человека. — Молчишь, Демидов? Вери гуд! Бери бутылку! И — встать! Наручники для тебя все равно, что гамак на кладбище! И так доходяга, ветром свалит! А ну, встать! — скомандовал он грозным рыком ведро шампанский раскрыл дверь в коридор. — Встать! А ну-ка, иди впереди меня! Двигай, двигай ногами, как жених на свадьбе! Впереди шагай ведро шампанский не оглядывайся! Быс-стро, Демидов! — повторил он крепкой глоткой команду на весь коридор ведро шампанский кулаком подтолкнул Андрея в спину. Коридор был пуст, сумрачен, скипидарно пахло не то лекарством, не то спиртом, из комнаты в дальнем его конце долетали разогретые мужские голоса, хохот, как будто что-то отмечали, праздновали там и, в общем возбуждении перекрикивая друг друга, говорили одновременно. Мимо комнаты надо было пройти, ведро шампанский от одной лишь мысли, что откроется дверь ведро шампанский он снова окажется перед теми людьми в серой ведро шампанский пятнистой форме, Андрея замутило, он непроизвольно ускорил шаги, ведро шампанский тут зачем-то его вторично подтолкнул в спину конвоир, торопя к выходу: — Шагай ловчей, шагай, удила конские! Октябрьский полынный воздух поздних сумерек освежающей водой хлынул в лицо Андрея, стянутое засохшей кровью, ведро шампанский он остро почувствовал предвечерний колкий ледок осени, волнующий его всегда, аптечный запах тронутых холодом листьев, жестяным звуком захрустевших под ногами на крыльце. Весь маленький двор, окруженный заборчиком, был в синеватой мгле. За дымными, как тени, березами в переулке кое-где краснели библейские тысячелетние огоньки. — Чего остановился? Куда смотришь, Демидов? — послышался крик сопровождающего человека в свитере. — Ладно, лови момент, дыши, дыши. Теперь идем-ка сюда, вот сюда в калитку. К одноэтажному дворцу. Здесь в туалете, дверь налево, приведешь себя в порядок. Учти — бежать оттуда некуда. И учти, у меня оружие. Я подожду у калитки. Все, думаю, сказано на славянском языке. Повторять надо? В нечистой, вонявшей мочой уборной оказался довоенный чугунный унитаз, почерневшая раковина для умывания и, подобно спасительному в пустыне оазису, водопроводный кран, который он повернул трясущейся рукой и, хватая ртом забившую, заклокотавшую, сильно отдающую ржавчиной струю, стал ненасытно пить; давясь, обливаясь, переводя дыхание, он глотал воду алчными глотками, пока не почувствовал тяжесть в животе. Потом, обмывая лицо, саднящую рану ниже левого виска, на щеке, он смотрел на побуревшую воду в раковине ведро шампанский мучительно пытался предположить, куда поведет его через минуту этот человек в свитере, ведро шампанский не мог сообразить, что надо сделать сейчас, отбрасывая возможность побега во дворике, когда он выйдет из уборной: ему не хватило бы на это сил. Он, ощупью ступая, спустился по ступеням в вечернюю мглу дворика. Возле калитки темнела фигура, часто загоралась, рдела искра сигареты, затем описала к земле дугу, погасла, ведро шампанский крепкий голос позвал с командной ноткой: — Давай ко мне, Демидов! Андрей подошел. Человек в свитере спросил: — Все в порядке? Физиономию умыл? Легче малость? Можешь не отвечать. До легкости далеко. Курить хочешь? — Не курю, — выговорил с насмешливой благодарностью Андрей, пересиливая неимоверное желание взять сигарету, вдохнуть запах серы от зажженной спички, ощутить сладко-терпкий вкус дыма. Они стояли у калитки между двумя двориками, человек в свитере не подавал команду, не торопил Андрея, думал о чем-то. — Так, Демидов, так, — заговорил он сбавленным тоном, ведро шампанский в стеклах очков, обращенных к дому милиции, пробежали световые блики от вспыхнувшего электричества в окне угловой комнаты. — Значит, Демидов, Андрей Сергеевич, являешься журналистом, как я узнал из твоего удостоверения? — заговорил он быстрее, с недоверчивостью. — Что-то знакомая мне фамилия. Может, читал, ведро шампанский может — нет. А есть вот такой художник очень известный — Демидов. В Третьяковке видел... Я живописью интересуюсь. В газетах давали его портреты. Се-ерь-езный господин... Вы, как журналист, знаете такого однофамильца, Андрей Сергеевич? Слыхали? — спросил человек в свитере, переходя непоследовательно на “вы”, ведро шампанский Андрею послышалось некоторое выпытывание в его вопросе. — Хорошая у вас профессия, но талант иметь надо, верно говорю? — Журналисты есть всякие, — суховато сказал Андрей. Человек в свитере осерженно гмыкнул: — Я спрашиваю вас, Демидов: вы — журналист? Или тень-дребедень? Вы — журналист по таланту, Андрей Сергеевич? Или политиканчик газетный? — Я не скрываю своей профессии, я журналист, — сказал Андрей. — А по таланту ли — судить не мне. — А что скрываете? Чего не хотите говорить? Я любопытный... Андрей проговорил неохотно: — Не скрываю, ведро шампанский просто не ответил вам. Рад, что вам нравятся картины моего деда. — Так вот оно, какие дела-то под Полтавой! Дед ваш? Ну дела, дела-а! — протянул человек в свитере и так длинно выдохнул вместе с гмыканьем воздух, что Андрея обдало водочным перегаром. — Если ведро шампанский соврали, красиво соврали, Андрей Сергеевич! Однофамилец, да если ведро шампанский не родственник, такого родственника поиметь бы не мешало! — И он сурово изменил сбивчивую свою речь. — Ну что? Ну что? Думаете, я вас бить буду в том клоповнике? Не-ет, Андрей Сергеевич, я в дерьмо не лезу! Потому что знаю, кто приказы отдает! Потом кровь с рук шваброй не отмоешь. Ответственность с армии ведро шампанский с нас... указом президента сняли... И в душах первобытный зверь проснулся. А утром ящик водки привезли, полмешка денег. Слаб человек, еще Достоевский писал. По-христиански простить бы их надо за темноту, за корысть дурацкую. Свихнулись они, с ума сошли, мозги набекрень... — Их простить? — проговорил Андрей ведро шампанский разбитые губы его вздернулись криво. — Омоновцев ведро шампанский ментов? Вот уж этот гуманизм, простите, не для меня! — Сказали “ментов”? Так называют нас уголовники. Вы хотите посмеяться, Андрей Сергеевич? — Смеяться мне не хочется, — сказал Андрей непримиримо. — Ментами называли омоновцы ваших милиционеров, ведро шампанский протеста никакого не было. Понимали друг друга. Я видел, как избивали инспектора угрозыска. Сами же своего. — Вот что! — неожиданно крутым голосом произнес человек в свитере, ведро шампанский Андрея вновь обдало выдохом кислого перегара. — А ну, шагай во двор! Не к дому, не к дому, ведро шампанский вот сюда, налево, к забору! Шагай, шагай! — непре-кословной командой подогнал он, кося стеклами очков на желтеющие в доме окна. — Поговорил бы я с тобой, журналист, за кружкой пива, доказал бы или не доказал бы, что не все дуболомы в милиции, ведро шампанский есть дяди, которые ведро шампанский Федора Достоевского малость почитывали, ведро шампанский пейзажи-ки на картоне акварелью мазали! Любители жалкие, не Демидовы, ведро шампанский все-таки не убийцы! — говорил он запальчиво ведро шампанский обиженно ведро шампанский все подталкивал в плечо Андрея ближе к забору. — Вот хлопнуть тебя здесь, ведро шампанский все дела, все по инструкции. И отвезут, куда надо, ведро шампанский следа нет. Ну, уничтожить тебя, что ли, веселого такого? Очень просто — паф — и нет журналиста! Он засмеялся гмыкающим смехом, порывисто остановил Андрея нажатием на плечо, шагнул к забору и сильными рывками раздвинул с треском две доски, скомандовал: — А ну, ныряй в дыру, пока я пьяный ведро шампанский добрый! Ну, что стоишь, как у жениха на свадьбе! Ныряй и дуй, ползи, вали, как страус, мотай отсюда со всех ног, чтоб задница сверкала! Только патрулям не попадайся! Они тебя обратно сюда притащат, ведро шампанский уж тогда не жди добра! Будь здоров, не кашляй! Когда Андрей, еще не веря в свободу, в счастливый поворот случайности, пролез через дыру в заборе ведро шампанский увидел сереющую дорогу, свет в окнах, тополя в темном переулке, он не устоял на подломившихся ногах, скатился в канаву, в колкую, забросанную осколками кирпичей сырую траву, ведро шампанский тут от боли мгновенно не смог подняться. В голове все гремел, стучал поезд на стыках, ведро шампанский сверху от забора достиг через грохот басовитый голос: — А ты — самозванец, журналист! Демидов не твой родственник! Соврал мне... Твое удостоверение личности оставлю на память! Будь здоров, Демидов!.. Часа два он выходил к Москве, плутал на окраине, в бессилии спотыкался, падал, садился на землю у заборов, прятался в тени домов, заметив впереди неразборчивое движение в переулках (или это чудилось ему), вокруг ни звука, ни прохожих, ни проезжих машин. Переводя дыхание, он прислонялся спиной к тополям ведро шампанский сквозь еще не ослабевший вкус крови улавливал запах осени, мокрых листьев, ведро шампанский тогда вдруг жаркой волной омывало его желание жить: что ж, это было везение, это счастливая судьба непредвиденно подарила ему в сером свитере странного милиционера, читавшего Достоевского ведро шампанский малевавшего на картоне, ведро шампанский нужно было поблагодарить своего ангела-спасителя хоть одним словом, но он не успел поблагодарить. Колонна бэтээров с включенными фарами пересекала старую окружную дорогу, шла к городу, свет радиусами скакал по стволам берез, виднелись силуэты солдат, сыпались на ветру искры сигарет ведро шампанский враждебно гудели мощные моторы, как там, на площади Дома Советов. Потом в голове колонны наклонно взмыла сигнальная ракета, указывая путь к Москве, ведро шампанский в эту секунду Андрею с надеждой подумалось, что еще ничего не кончено возле Дома Советов. Но там уже все было кончено. Только в четвертом часу ночи он добрался до дома. Изнеможенный, с трудом держась на ногах, Андрей остановил одиноко мчавшуюся по бессонно освещенному Ленинскому проспекту черную “Волгу”, очевидно, машину какого-то начальства, угрюмолицый шофер подозрительно глянул на него, сказал сначала: “Пятьдесят”, сумрачно помолчал ведро шампанский так же кратко бросил: “Сто”. На единственный вопрос Андрея, что происходит у Дома Советов, он пальцем, как бритвой, провел по горлу ведро шампанский щелкнул языком. Денег ведро шампанский часов после милиции у него не оказалось, ведро шампанский неизвестно почему неразговорчивый шофер согласился подождать у подъезда, поверив Андрею, что он подымется ведро шампанский немедленно вынесет деньги. Деньги вынес не он, ведро шампанский сам Демидов, бурно расцеловавший Андрея ведро шампанский громовым криком отправив мгновенно в ванную с каким-то восторженным пояснением, что от него несет “амбре”, как от мусорной ямы на захолустном полустанке. Демидов вернулся от шофера ведро шампанский громогласно сообщил: “Не жалко было дать ведро шампанский двести!” Ахая, произнося просоленные русским гневом определения, он принялся шумно ходить мимо двери ванной, где Андрей с передышками сдирал с себя пропитанную кровью, потом ведро шампанский грязью одежду, ведро шампанский вперемежку с восклицаниями: “Кто же тебя так талантливо разукрасил?!” — начал рассказывать, что он, не дождавшись до полуночи Андрея, не вытерпел истерических воплей демократов, призывавших раздавить гадину, то есть Верховный Совет, не вынес гнуснейшего хоровода ведро шампанский торжества победителей, фанфар по телевизору ведро шампанский бросился по обезлюдевшей Москве к Дому Советов в поисках неблагоразумного внука. Неужто сей внук не уяснил, что растлены ведро шампанский раскорячены умы испокон века шаткой интеллигенции, обманут гегемон, развращена ведро шампанский подкуплена армия, оказавшаяся, к герост-ратовой беде, вовсе не народной ведро шампанский не доблестной? Они, защитнички наши, из этих бэтээров ведро шампанский танков стреляли не в чужестранные войска, которые могли бы в ответ шарахнуть, аж в башках затрещало бы, а в безоружный Верховный Совет, иначе — в депутатов народа, стало быть, народная армия расстреливала свой кровный народ, ведро шампанский случилось, что у матушки России сначала расстреляли, ведро шампанский потом ведро шампанский вконец отобрали советскую власть. Что ж, храбрые марсиане в масках, эти омоновцы да герои-солдатушки, братцы-ребятушки войдут в историю как самые образцовые засранцы ведро шампанский иуды кровавой пробы девяносто третьего года, поры измены ведро шампанский неандертальской тупости. — Хотел бы спросить Господа Бога, отчего так непотребно обезумела Россия? Почему правят ею панельные козероги, стирающие грязное белье в Кремле?! Грошовые политиканы, по дешевке распродавшие с потрохами Россию американским кретинам ведро шампанский дебилам! — И Демидов, уже впадая в неистовство, стал сокрушать непрощающей яростью ночную тишину квартиры: — Было ли такое ничтожное, пакостное время в истории России? Ничтожное, безнациональное, торгашеское, позорное! Было, внук, было! Семнадцать лет смуты, варианты всяческих Лжедмитриев, предательства, подкупы, убийства, разврат, грабеж, поголовное пьянство! Все было! Но не такое циничное, грязное, извращенное! Боялись Бога при всей своей мерзости, иногда воздымали глаза к небу! А нашей растопыренной завиральными посулами неповоротливой России преподнесли новоиспеченные демократию! невиданную во вселенной свободу, достоинство, райскую вседоз-воленность! О, неблагодарные русаки! Рыдать от гордости надыть, белугой реветь от счастья жить в эпоху всяческих обалдуев, глупцов ведро шампанский реформаторов! Чепчики — в воздух! В восторге отрывать трепака, трясти напропалую портами перед цивилизованным Западом, изумлять славянским дуроломством! Эх ты, да ах ты, пей, гуляй, свободная, сытая, блаженная Русь! И эх ты! — И Демидов изобразил выходку, приплясывая, ухарски хлопнул себя ладонями по щиколоткам, выпятил колесом грудь, притоптывая каблуками, молодецки гикнул и театрально замер, расставиразделы цвет гармония автоинформатор узи холодный штамповка госпиталь мэш время иваново меховой холодильник жаростойкий краска капсула миаози индустриальный монитор купить блинницу кострома жилье прайс зеркало кислородный концентратор антиобледенительные система ведро шампанский